Любит ли абьюзер свою жертву и может ли он измениться: как устроены абьюзивные отношения
Кратко о чем статья
Один из самых мучительных вопросов в абьюзивных отношениях звучит так: если человек действительно меня любит, почему он причиняет мне боль?
Он может быть нежным.
Говорить, что без вас не представляет жизни.
Ревновать.
Бояться потерять.
После ссоры плакать, просить прощения и обещать, что подобного больше никогда не произойдёт.
Иногда именно эти моменты заставляют сомневаться:
«Может быть, он всё-таки любит меня, просто не умеет иначе?»
На этот вопрос невозможно честно ответить простым «да» или «нет».
Психология не располагает тестом, который способен измерить настоящую любовь другого человека. Человек, совершающий насилие, действительно может испытывать привязанность, сильную потребность в партнёре, страх его потерять, ревность, нежность, сексуальное влечение и субъективно называть всё это любовью.
Но наличие чувств не отменяет насилие.
Более того, для безопасности человека намного важнее не вопрос:
«Любит ли он меня?»
а:
«Как он со мной обращается?»
Можно очень сильно бояться потерять партнёра и одновременно контролировать его деньги, читать переписку, унижать, изолировать от друзей или применять физическое насилие.
Можно искренне переживать после очередной ссоры — и через месяц повторить то же поведение.
Второй важный вопрос:
«Может ли абьюзер измениться?»
Изменение возможно. Люди не являются неизменными существами, а специальные программы работы с людьми, совершающими насилие, действительно существуют.
Но возможность изменения и вероятность того, что конкретный партнёр изменится только потому, что его любят, терпят или ещё раз простили, — совсем разные вещи.
Современные исследования программ для людей, совершающих партнёрское насилие, дают неоднородные результаты. Некоторые вмешательства помогают уменьшать насилие и менять установки, но эффекты различаются, многие участники прекращают программы раньше времени, а устойчивые долгосрочные изменения нельзя гарантировать.
Поэтому в этой статье разберём, способен ли абьюзер любить, почему ревность и контроль легко принять за сильные чувства, почему после насилия может наступать очень нежный период, что на самом деле означает раскаяние, способен ли человек с абьюзивным поведением измениться и по каким признакам можно отличить реальные изменения от очередного обещания.
Что вообще называют абьюзом
Слово «абьюз» происходит от английского abuse и в русскоязычной психологической культуре обычно используется для обозначения различных форм насилия в отношениях.
Это не один конкретный поступок.
Насилие со стороны интимного партнёра может включать физическую агрессию, сексуальное принуждение, психологическое насилие и контролирующее поведение. Именно такую широкую рамку использует Всемирная организация здравоохранения.
Например:
партнёр унижает;
запугивает;
угрожает;
ограничивает общение;
контролирует деньги;
следит за передвижениями;
применяет физическую силу;
принуждает к сексу;
использует детей как средство давления.
Некоторые отношения включают несколько форм насилия одновременно.
Один плохой поступок делает человека абьюзером?
В обычной речи слово «абьюзер» часто используется как название определённого типа человека.
Но психологически точнее говорить о человеке, который использует абьюзивное или насильственное поведение.
Люди не всегда легко делятся на две фиксированные категории:
абьюзеры;
не абьюзеры.
Это не значит, что насилие нужно преуменьшать.
Просто для оценки риска важнее конкретные действия и их система.
Есть ли повторяемость?
Контроль?
Страх?
Угрозы?
Эскалация?
Что происходит, когда партнёр говорит «нет»?
Что происходит при попытке уйти?
Любит ли абьюзер свою жертву?
Наука не может заглянуть внутрь конкретного человека и определить:
«Да, это любовь на 73%».
Любовь — сложное психологическое и культурное понятие.
Человек может испытывать сразу несколько чувств.
Нежность.
Привязанность.
Зависимость.
Страх одиночества.
Ревность.
Сексуальное желание.
Потребность в контроле.
Злость.
И всё это одновременно.
Поэтому вполне возможно, что человек, совершающий насилие, субъективно считает:
«Я люблю её больше всего на свете».
Но терапевтически намного важнее другой вопрос:
как эта любовь выглядит в поведении?
Чувство любви не делает отношения безопасными
Мы часто используем любовь как моральную гарантию.
Если любит, значит не причинит серьёзного вреда.
Но человеческое поведение устроено сложнее.
Человек способен любить ребёнка и кричать на него.
Любить родителей и годами избегать их.
Испытывать привязанность к партнёру и одновременно контролировать его.
Сильные чувства сами по себе не обучают эмоциональной регуляции, уважению к границам или способности выдерживать отказ.
Поэтому фраза:
«Но ведь он меня любит»
может быть совершенно правдивой с точки зрения субъективного опыта партнёра — и при этом ничего не говорить о безопасности отношений.
Любовь и насилие могут психологически сосуществовать?
Да.
Для этого не требуется предполагать, что все хорошие моменты были ложью.
Человек может действительно получать удовольствие от совместной жизни.
Скучать.
Заботиться во время болезни.
Смеяться вместе.
Помнить важные даты.
Поддерживать карьеру партнёра.
А затем во время конфликта применять унижение, угрозу или силу.
Противоречивость — одна из причин, по которой абьюзивные отношения бывает так трудно осмыслить.
Если бы человек был жесток двадцать четыре часа в сутки, решение часто было бы психологически намного проще.
«Он же не всегда такой»
Это очень распространённая мысль.
И, вероятно, часто совершенно верная.
Большинство людей, использующих насилие в близких отношениях, не проводят всё время в состоянии агрессии.
Они работают.
Шутят.
Заботятся.
Проводят хорошие выходные.
Могут быть внимательными родителями или приятными коллегами.
Но безопасность отношений оценивается не по среднему количеству приятных часов за месяц.
Если человек иногда применяет опасное насилие, хорошие периоды не отменяют риск.
Почему вопрос «любит ли он меня?» так важен для пострадавшего
Потому что от ответа как будто зависит смысл происходящего.
Если любит:
может быть, ещё есть надежда.
Если не любит:
значит всё было ложью.
Но реальность может не укладываться в такую бинарную схему.
Человек мог испытывать настоящую привязанность и всё равно обращаться разрушительно.
Это позволяет заменить почти неразрешимый вопрос:
«Была ли его любовь настоящей?»
на гораздо более практичный:
«Подходят ли мне отношения, в которых со мной обращаются таким образом?»
Ревность — это признак любви?
Умеренная ревность действительно может возникать в близких отношениях.
Человек боится потерять значимую связь.
Но ревность не является доказательством глубины любви.
Особенно когда она превращается в:
контроль телефона;
допросы;
запрет общения;
слежку;
обвинения;
принуждение.
Исследования партнёрского насилия последовательно находят связь ревности и контролирующего поведения с риском насильственного поведения. В метаанализе эмоционального партнёрского насилия с его совершением были связаны, среди прочего, ревность, контролирующее поведение, дисбаланс власти и неудовлетворённость отношениями.
«Он ревнует, потому что боится меня потерять»
Вполне возможно.
Но страх потери не даёт права контролировать другого.
Здоровая реакция:
«Мне сейчас тревожно и я ревную. Давай поговорим».
Контролирующая:
«Если любишь меня, удали этого человека».
«Покажи телефон».
«Я запрещаю тебе туда идти».
«Ты должна доказать, что мне не изменяешь».
Одна эмоция может приводить к совершенно разному поведению.
Привязанность и абьюз
Исследователи действительно изучают связь между стилями привязанности и партнёрским насилием.
Метаанализы находят статистические связи между небезопасной привязанностью и некоторыми формами IPV.
Например, тревожная привязанность может сопровождаться сильным страхом отвержения, а избегающая — трудностями с близостью.
Но эти результаты нельзя перевести в:
«Все абьюзеры тревожно привязаны»
или:
«Тревожная привязанность вызывает насилие».
Большинство людей с небезопасной привязанностью не применяют насилие.
А партнёрское насилие имеет множество психологических, межличностных и социальных факторов. Современный обзор этой области также рассматривает роль потребности в контроле, доминирования и других посредников между небезопасной привязанностью и IPV.
Почему абьюзер так боится расставания
Иногда страх потери действительно огромный.
Но за ним могут стоять совершенно разные процессы.
Любовь.
Зависимость.
Страх одиночества.
Утрата привычного образа жизни.
Потеря человека, который выполнял множество бытовых функций.
Раненая самооценка.
Ревность.
Ощущение права владеть отношениями.
Страх потерять контроль.
По внешнему поведению не всегда можно точно определить пропорцию этих мотивов.
«Я без тебя умру» — это любовь?
Такая фраза может выражать отчаяние.
Но она также может становиться инструментом давления.
Особенно если используется каждый раз, когда партнёр пытается уйти.
Например:
«Если ты уйдёшь, я что-нибудь с собой сделаю».
Любые угрозы самоубийством стоит воспринимать серьёзно.
Но ответственность за безопасность взрослого человека нельзя полностью перекладывать на партнёра.
Если риск реальный, человеку нужна профессиональная кризисная помощь.
Оставаться в отношениях из страха, что другой причинит себе вред, — чрезвычайно тяжёлая форма зависимости.
Почему после насилия человек может быть очень нежным
Потому что эмоциональные состояния меняются.
После вспышки могут появиться:
стыд;
страх потери;
вина;
облегчение;
желание восстановить отношения.
Человек действительно может испытывать раскаяние.
Поэтому нежность после эпизода не обязательно является холодно рассчитанной манипуляцией.
Но искренность раскаяния ещё не гарантирует изменения поведения.
Цикл насилия
В популярной психологии часто описывают цикл:
напряжение;
эпизод насилия;
примирение;
спокойный период;
новое напряжение.
Эта модель действительно помогла многим людям увидеть повторяемость происходящего.
Но важно не превращать её в универсальный закон.
Не каждые абьюзивные отношения развиваются по одинаковой последовательности.
В некоторых нет выраженного «медового месяца».
В других контроль существует постоянно без ярких вспышек.
Поэтому отсутствие классического цикла не доказывает отсутствие насилия.
Что происходит во время примирения
Человек может говорить:
«Я всё понял».
«Никогда больше».
«Я сам себя ненавижу за это».
«Ты самое дорогое, что у меня есть».
«Дай мне последний шанс».
Дарить подарки.
Быть особенно внимательным.
Начать искать психолога.
Всё это эмоционально очень сильно.
Но главный показатель изменений появится не в первые сорок восемь часов.
Он появится позже — в следующем конфликте.
Раскаяние и изменение — разные вещи
Человеку может быть действительно стыдно за собственное поведение.
Это лучше, чем полное отсутствие проблемы.
Но между:
«Мне ужасно стыдно»
и:
«Я перестроил свой способ поведения так, чтобы больше этого не происходило»
огромное расстояние.
Можно искренне плакать после каждого эпизода и через месяц снова сделать то же самое.
Изменение измеряется не интенсивностью эмоции после насилия, а устойчивым поведением между эпизодами.
Почему обещание «это был последний раз» ничего не гарантирует
Потому что желание больше никогда так не поступать и способность реально действовать иначе — разные вещи.
Человек может искренне верить:
«Я просто больше не разозлюсь настолько сильно».
Но если не меняются:
убеждения о праве контролировать;
отношение к отказу;
ревность;
способ обращения со злостью;
употребление алкоголя или других веществ, если оно участвует в проблеме;
ответственность за собственное поведение;
риск повторения остаётся.
Может ли абьюзер измениться?
В принципе — да.
Человеческое поведение способно меняться.
Существуют специальные perpetrator intervention programmes — программы для людей, совершающих партнёрское насилие.
В них могут использоваться когнитивно-поведенческие методы, мотивационное интервьюирование, работа с представлениями о власти и контроле, эмоциональная регуляция, навыки отношений и другие компоненты.
Но исследования не дают основания обещать:
«Любой абьюзер изменится, если действительно захочет».
Свежий umbrella review 41 систематического обзора подчёркивает значительную неоднородность программ и результатов, методологические ограничения исследований и недостаток надёжных долгосрочных данных. Некоторые подходы показывают пользу, но эффективность нельзя считать одинаковой и гарантированной.
Почему так сложно исследовать изменение абьюзивного поведения
Потому что сам результат трудно измерять.
Можно спросить человека:
«Вы стали меньше применять насилие?»
Но самоотчёт может быть неточным.
Можно использовать данные полиции.
Но далеко не все эпизоды попадают в полицию.
Можно спрашивать партнёров.
Но не со всеми удаётся поддерживать контакт.
Кроме того, программы сильно различаются по участникам, длительности и методологии.
Поэтому простая цифра:
«Терапия исправляет 70% абьюзеров»
обычно вводит в заблуждение.
Почему люди бросают программы
Это серьёзная проблема.
Метаанализ исследований dropout из программ для людей, совершающих IPV, показывает, что преждевременный выход из лечения распространён и связан с целым набором факторов.
То есть даже наличие программы ещё не означает, что человек пройдёт её достаточно полно, чтобы получить возможную пользу.
Поэтому фраза:
«Я записался к психологу»
может быть хорошим первым шагом.
Но она ещё не равна изменению.
Обычный психолог или специальная программа?
Не любой психолог имеет подготовку для работы с партнёрским насилием.
Если человек просто приходит на индивидуальную терапию и говорит:
«Жена выводит меня из себя»
существует риск, что работа сосредоточится исключительно на его тревоге, детстве или самооценке.
Всё это может быть действительно важно.
Но если не обсуждается само насильственное поведение и ответственность за него, центральная проблема может остаться нетронутой.
Именно поэтому профильные программы обычно отдельно работают с насилием, контролем и безопасностью партнёра.
Зачем работать с мотивацией
Многие люди приходят на такие программы не потому, что сами решили:
«Я совершаю насилие и хочу измениться».
Их направляет суд.
Ставит условие партнёр.
Возникает угроза потери детей.
Поэтому важным направлением стала мотивационная работа.
Систематический обзор 15 исследований показал, что техники мотивационного интервьюирования могут повышать посещаемость, соблюдение программы, готовность к изменениям и некоторые поведенческие результаты, особенно у людей с низкой первоначальной мотивацией.
Но даже сильная мотивация в начале нуждается в подтверждении действиями.
Первый признак возможного изменения — полная ответственность
Не:
«Да, я ударил, но она меня довела».
Не:
«Я понимаю, что сделал плохо, но ты тоже знаешь, какой у тебя характер».
Не:
«Мы оба были виноваты»
после одностороннего насилия.
Более зрелая формулировка:
«Я сделал это. Ты могла злиться, кричать, уйти или говорить неприятные вещи. Моя реакция всё равно была моей ответственностью».
Это не означает, что поведение второго партнёра всегда идеально.
Просто одна проблема не используется для оправдания другой.
Почему «она меня спровоцировала» — плохой знак
Провокация предполагает:
если партнёр будет вести себя правильно, насилия не будет.
Получается, ответственность за контроль снова перекладывается на него.
Он должен:
не спорить;
не повышать голос;
не задерживаться;
не переписываться;
не отказывать.
Это сохраняет саму систему:
«Моё поведение зависит от того, насколько хорошо ты меня регулируешь».
Изменение требует обратного:
«Моя агрессия — моя ответственность независимо от твоего поведения».
Второй признак — человек перестаёт минимизировать
Не:
«Я всего лишь толкнул».
«Я просто повысил голос».
«Ничего страшного не произошло».
«Я же тебя не бил».
А:
«Я запугивал тебя».
«Я контролировал деньги».
«Я читал твои сообщения без разрешения».
«Я использовал угрозы, чтобы ты не уходила».
Точное называние поведения важно, потому что невозможно менять то, что человек продолжает считать несуществующей проблемой.
Третий признак — исчезает право на контроль
Это особенно важно при coercive control.
Человек начинает признавать:
партнёр имеет право иметь друзей;
собственные деньги;
личное пространство;
говорить «нет»;
не показывать переписку;
уходить из отношений.
Современные исследования IPV выделяют контролирующее поведение и дисбаланс власти как важные элементы тяжёлой абьюзивной динамики.
Самая сложная проверка — право партнёра уйти
Представим человека, который говорит:
«Я понял всё и изменился».
Партнёр отвечает:
«Я рада, но всё равно не хочу продолжать отношения».
Что происходит дальше?
Если начинается:
«Ты обязана дать мне шанс».
«После всего, что я сделал ради изменений?»
«Тогда я зря ходил в терапию».
это показывает, что ощущение права на другого человека всё ещё живо.
Реальное изменение включает признание:
пострадавший не обязан возвращаться только потому, что вы стали вести себя лучше.
Изменение не создаёт долг у пострадавшего
Это очень важная мысль.
Человек может действительно изменить своё поведение.
И бывший партнёр всё равно имеет право не возвращаться.
Терапия не должна использоваться как инвестиция:
«Я сходил на двадцать сессий, теперь ты должна простить».
Изменение необходимо прежде всего потому, что насилие недопустимо.
Не как способ получить награду.
Четвёртый признак — человек принимает последствия
Например:
партнёр пока не доверяет.
Не хочет жить вместе.
Не хочет общаться без посредника.
Хочет юридически оформить развод.
Ставит условия относительно контакта с детьми.
Реальное изменение включает способность признать:
«Эти последствия появились из-за моего поведения».
Не требовать немедленного восстановления доверия.
Доверие не обязано восстанавливаться быстро
Иногда человек говорит:
«Я уже шесть месяцев ничего не делаю. Почему ты до сих пор боишься?»
Потому что нервная система не обязана синхронизироваться с его расписанием изменений.
Если опасное поведение продолжалось несколько лет, полгода безопасности действительно может не восстановить доверие.
Давление:
«Ты обязана уже забыть»
само по себе является тревожным сигналом.
Пятый признак — изменения продолжаются без постоянного контроля партнёра
Не:
«Следи, чтобы я не сорвался».
Не:
«Если почувствуешь, что я злюсь, просто уйди».
Не:
«Не провоцируй меня некоторое время».
Человек сам организует лечение.
Сам посещает встречи.
Сам применяет навыки.
Сам убирает алкоголь, если знает, что он повышает риск, и получает специализированную помощь при зависимости.
Партнёр перестаёт выполнять роль круглосуточного менеджера чужого поведения.
Алкоголь вызывает абьюз?
Вредное употребление алкоголя действительно связано с повышенным риском партнёрского насилия и входит в перечень факторов риска, который приводит ВОЗ.
Но алкоголь не является универсальной причиной насилия.
Миллионы людей употребляют алкоголь и не избивают партнёров.
А многие люди применяют насилие совершенно трезвыми.
Поэтому:
«Я был пьяный»
не снимает ответственности.
Если алкоголь участвует в паттерне, работа с употреблением может быть необходимой частью изменения.
Психическое расстройство делает человека абьюзером?
Нет.
Большинство людей с психическими расстройствами не применяют партнёрское насилие.
Некоторые состояния могут осложнять эмоциональную регуляцию, употребление веществ или импульсивность.
Их действительно важно лечить.
Но диагноз не является универсальным объяснением:
«Он контролирует меня из-за травмы».
«Она унижает меня из-за пограничного расстройства».
Так можно нечаянно стигматизировать огромное количество людей с тем же диагнозом, которые никого не контролируют.
А если у абьюзера было тяжёлое детство?
Опыт насилия в детстве и наблюдение насилия в семье действительно являются факторами риска последующего IPV. ВОЗ включает их в перечень факторов, связанных с насилием со стороны партнёра.
Но фактор риска — не судьба.
Огромное количество людей пережили тяжёлое детство и не применяют насилие.
История может объяснять, откуда появились определённые способы регулировать отношения.
Она не делает их допустимыми.
Почему объяснение легко превращается в оправдание
Пострадавший узнаёт:
его били родители.
Он боится отвержения.
У него никогда не было здоровых отношений.
И появляется:
«Он не виноват, просто очень травмирован».
Но можно одновременно держать две мысли.
«Мне жаль ребёнка, которым он был».
И:
«Я не обязана становиться человеком, на котором взрослый мужчина теперь разыгрывает последствия своего детства».
Любовь пострадавшего не лечит абьюз
Это, возможно, один из самых болезненных выводов.
Нельзя достаточно сильно любить человека, чтобы он автоматически научился уважать границы.
Нельзя идеальным поведением предотвратить каждый эпизод.
Нельзя терапевтически «долюбить» взрослого человека вместо его собственной работы.
Любовь партнёра может поддерживать изменение.
Но она не заменяет мотивацию и ответственность самого человека.
«Если я буду спокойнее, он перестанет злиться»
Эта стратегия часто формируется постепенно.
Пострадавший начинает:
подбирать слова;
избегать друзей;
не рассказывать о некоторых событиях;
быстрее отвечать на сообщения;
менять одежду;
отказываться от планов.
И действительно иногда конфликтов становится меньше.
Но причина не обязательно в том, что партнёр изменился.
Возможно, пространство свободы другого человека просто стало меньше.
Отсутствие конфликтов не всегда означает прекращение абьюза
Если партнёр больше не спорит, потому что боится, отношения могут выглядеть спокойнее.
Если перестал встречаться с друзьями, поводов для ревности меньше.
Если постоянно показывает телефон, исчезают обвинения в секретах.
Количество открытых конфликтов уменьшается.
Но контроль может стать сильнее.
Поэтому в профильных программах безопасность партнёра рассматривается как один из ключевых показателей, а не только уменьшение числа ссор. NICE, например, рекомендует оценивать изменения в поведении, ответственность человека и прежде всего безопасность партнёра и детей.
«Он изменился, потому что больше меня не бьёт»
Это важное изменение, но оценка не должна останавливаться здесь.
Что произошло с психологическим контролем?
С угрозами?
Финансами?
Слежкой?
Ревностью?
Изоляцией?
Иногда одна форма насилия уменьшается, а другая сохраняется.
Например:
физическая агрессия прекращается, но остаётся:
«Я тебя больше пальцем не трону. Но если уйдёшь — детей никогда не увидишь».
Это нельзя считать полноценной безопасностью.
Шестой признак — человек не требует награды за базовое ненасилие
«Я уже месяц не кричал».
«Я больше не проверяю твой телефон».
«Ты видишь, какой я молодец?»
Прогресс действительно можно отмечать.
Но отсутствие насилия — базовое условие отношений, а не услуга.
Если каждая неделя нормального обращения используется как аргумент:
«Теперь ты должна мне больше доверять»
логика обмена сохраняется.
Седьмой признак — изменение длительное
Два прекрасных месяца после угрозы расставания ещё не доказывают устойчивую перестройку.
Особенно важно наблюдать:
как человек реагирует на отказ;
ревность;
стресс;
финансовые проблемы;
конфликт;
алкоголь;
перспективу расставания.
Именно в трудных обстоятельствах проявляется, действительно ли появились новые способы поведения.
Сколько времени нужно для изменения?
Универсального срока нет.
Нельзя сказать:
«Если шесть месяцев ничего не произошло, человек исправился».
Чем серьёзнее и дольше был паттерн насилия, тем осторожнее стоит относиться к быстрым выводам.
Изменение убеждений, эмоциональной регуляции и поведения обычно требует устойчивой работы, а не нескольких вдохновляющих сессий.
Может ли человек измениться только ради отношений?
Страх потерять отношения иногда становится первым толчком.
Это нормально.
Но для устойчивого изменения мотивация обычно должна стать шире.
Не только:
«Я изменюсь, чтобы она вернулась».
А:
«Я не хочу быть человеком, который так обращается с близкими, независимо от того, вернётся она или нет».
Это принципиально другая позиция.
Что если абьюзер признаёт всё только после расставания
Иногда перспектива реальной потери действительно разрушает отрицание.
Человек впервые обращается за помощью.
Это может стать началом изменения.
Но бывший партнёр не обязан проверять результат на себе.
Можно искренне пожелать человеку измениться — на расстоянии.
Нужно ли давать второй шанс?
Психология не может универсально ответить:
«Да»
или:
«Нет».
Решение зависит от характера насилия, уровня риска, присутствия детей, юридических обстоятельств и желания самого человека.
Но важно понимать:
никто не обязан предоставлять второй шанс, чтобы доказать, что изменения настоящие.
И ещё важнее:
опасные отношения не должны использоваться как полигон для проверки эффективности терапии партнёра.
«А если он правда изменится после меня?»
Такое возможно.
И это часто вызывает сложные чувства.
«Почему со мной он был таким, а следующую женщину будет любить нормально?»
Если человек действительно изменился, это не означает, что предыдущий партнёр был недостаточно хорош.
Возможно, именно последствия предыдущего поведения заставили его наконец серьёзно работать над собой.
Ответственность за момент изменения всё равно остаётся на нём.
Может ли абьюз быть взаимным?
Отношения действительно могут включать агрессию со стороны обоих партнёров.
Но внешняя симметрия поведения не всегда означает одинаковую динамику.
Важно оценивать:
кто кого боится;
есть ли систематический контроль;
кто ограничивает свободу;
насколько серьёзны последствия;
есть ли самооборона.
Исследовательская литература действительно различает разные типы IPV, включая более ситуативную конфликтную агрессию и формы насилия, тесно связанные с властью и контролем.
Почему это важно для вопроса об изменении
Потому что разные формы проблемы могут требовать разной работы.
Пара, где оба партнёра несколько раз толкнули друг друга в эскалирующей ссоре и оба хотят научиться иначе разрешать конфликт, — одна клиническая ситуация.
Человек, который годами отслеживает телефон партнёра, ограничивает деньги, угрожает и использует физическое насилие для поддержания контроля, — другая.
Называть их просто:
«Проблемы с управлением гневом»
может быть слишком упрощённо.
Абьюз — это проблема управления гневом?
Иногда эмоциональная дисрегуляция действительно участвует в насилии.
Но модель только «он не умеет контролировать злость» объясняет далеко не всё.
Если человек способен:
не бить начальника;
не кричать на полицейского;
не разбивать вещи коллеги;
но систематически делает это дома,
проблема может быть шире общей неспособности контролировать эмоции.
Особенно если присутствуют установки о праве управлять партнёром.
Почему работа только с гневом может быть недостаточной
Человек научился глубоко дышать.
Но всё ещё считает:
«Моя жена не должна иметь друзей-мужчин».
Тогда фундаментальное отношение к автономии другого не изменилось.
Нужна работа не только с уровнем возбуждения, но и с убеждениями, властью, ответственностью и отношением к границам.
Может ли парная терапия изменить абьюзера?
Иногда парная работа используется при определённых формах конфликтного насилия.
Но при выраженном coercive control совместная терапия может быть проблематичной и требует специальной оценки риска.
Причина понятна.
Парная терапия обычно предполагает, что обе стороны могут безопасно говорить.
Если один человек боится, что дома будет наказан за откровенность, эти условия не выполняются.
Кроме того, есть риск описать насилие как:
«Вы оба плохо коммуницируете».
А это может размывать ответственность.
Почему пострадавший не обязан участвовать в лечении абьюзера
Не нужно:
объяснять ему каждую ошибку;
присутствовать на его терапии;
следить за домашними заданиями;
проверять, как он регулирует злость;
ежедневно давать обратную связь.
Лечение человека — его задача.
Партнёр может поддерживать, если хочет и если это безопасно.
Но он не должен становиться терапевтом.
Как выглядят ложные признаки изменения
Очень эмоциональные извинения.
Подарки.
Клятва:
«Никогда больше».
Одна консультация психолога.
Полный отказ от алкоголя на две недели.
Публичное признание любви.
Фраза:
«Я понял, что у меня травма привязанности».
Все эти вещи могут сопровождать настоящее изменение.
Но сами по себе его не доказывают.
Психологический язык тоже можно использовать для избегания ответственности
Раньше человек говорил:
«Ты меня довела».
После терапии:
«У меня просто активируется травма отвержения».
Это может быть действительно точным пониманием.
Но если за ним следует:
«Поэтому ты должна вести себя так, чтобы меня не триггерить»
структура почти не изменилась.
Психологическая грамотность не равна психологическому изменению.
Как выглядит более зрелая версия
«Когда ты уходишь во время конфликта, у меня действительно активируется сильный страх отвержения. Но я понимаю, что этот страх мой и не даёт мне права блокировать дверь или забирать твой телефон. Мне нужно учиться выдерживать это состояние иначе».
Здесь внутренний процесс объясняет поведение, но не оправдывает его.
Почему публичное раскаяние ничего не гарантирует
Человек может прекрасно говорить о своей ответственности.
Особенно если хорошо изучил терапевтический язык.
Поэтому важнее смотреть:
как он реагирует, когда никто не аплодирует изменениям?
Когда партнёр всё равно не доверяет?
Когда слышит «нет»?
Когда возникает ревность?
Когда остаётся один?
Настоящее изменение особенно заметно тогда, когда за хорошее поведение не обещана немедленная награда.
Как понять, что изменения, возможно, реальны
Человек полностью называет собственное насилие.
Не обвиняет партнёра.
Не требует прощения.
Самостоятельно получает специализированную помощь.
Уважает границы.
Не контролирует переписку и передвижения.
Допускает возможность расставания.
Принимает юридические и личные последствия.
Не использует детей для давления.
Меняет поведение не неделю, а длительно.
И особенно важно — сам партнёр действительно становится безопаснее и свободнее, а не только слышит красивые объяснения.
Почему мнение пострадавшего о безопасности важно
Человек может сообщать терапевту:
«Я полностью изменился».
Но дома партнёр всё ещё живёт в страхе.
Именно поэтому профильные рекомендации по работе с людьми, совершающими домашнее насилие, предлагают отслеживать не только установки и самоотчёт самого человека, но и безопасность партнёра и детей.
Но и страх пострадавшего не исчезает мгновенно
Это тоже важно.
Даже если насилие действительно прекратилось, страх может сохраняться.
Поэтому один только страх партнёра не позволяет автоматически заключить:
«Человек вообще не изменился».
Нужна оценка поведения во времени.
Главное — пострадавшего нельзя заставлять быстрее почувствовать безопасность, чтобы доказать успех лечения.
Можно ли доверять своим сомнениям
Если отношения долго были непредсказуемыми, человек может перестать доверять собственным ощущениям.
Сегодня всё прекрасно.
Значит, может быть, я преувеличивала?
Но прошлое событие не исчезает потому, что сегодня хороший день.
Полезно смотреть на более длинный период.
Что происходило последние полгода?
Что меняется во время конфликтов?
Есть ли снова контроль?
Могу ли я сказать «нет»?
Полезно ли вести записи
Иногда да.
Особенно если отношения включают газлайтинг или очень резкие чередования хороших и плохих периодов.
Записи помогают видеть последовательность событий:
что произошло;
были ли угрозы;
что обещал партнёр;
что произошло дальше.
Но если человек контролирует телефон или устройства, безопасность хранения записей важнее самого дневника.
Почему опасно объявлять изменения слишком рано
Потому что надежда естественно ищет доказательства.
«Уже три недели всё хорошо».
После нескольких месяцев страха три спокойные недели действительно ощущаются огромным событием.
Но для устойчивых изменений важны длительность и разнообразные ситуации.
Не нужно специально провоцировать человека, чтобы проверить.
Достаточно времени и обычной жизни.
Может ли абьюзер измениться без терапии?
Теоретически люди способны менять поведение самостоятельно.
Но при устойчивом насилии надежда только на обещание:
«Я всё понял и теперь буду иначе»
слишком слабая стратегия.
Чем серьёзнее паттерн, тем разумнее специализированная профессиональная работа.
Особенно если были физическое насилие, угрозы, преследование, сексуальное принуждение или систематический coercive control.
Что если он отказывается от помощи
Фразы могут быть разные.
«Я не псих».
«Мне не нужен психолог».
«Проблема в наших отношениях, а не во мне».
«Я всё понял сам».
Человек имеет право отказаться от лечения.
Но партнёр имеет такое же право принимать решения на основании того, что реальных изменений пока нет.
Нельзя заставить взрослого человека заниматься терапией.
Можно только определить собственные границы.
Что если он идёт в терапию только потому, что я поставила условие
Это всё равно может стать началом.
Люди нередко начинают лечение под внешним давлением.
Вопрос в том, появляется ли затем внутренняя ответственность.
Если через полгода человек всё ещё говорит:
«Я хожу к этому идиоту только потому, что ты заставляешь»
это отличается от:
«Сначала я пришёл ради отношений, но теперь понимаю, зачем мне самому нужна эта работа».
Может ли человек измениться после одного эпизода?
Иногда единичное опасное поведение действительно становится для человека шоком и больше не повторяется.
Но предсказать это заранее сложно.
Особенно если эпизод был тяжёлым.
После первого физического насилия нет обязанности ждать второго, чтобы убедиться, является ли проблема паттерном.
Пострадавший имеет право считать даже один эпизод достаточной причиной закончить отношения.
Можно ли простить и всё равно уйти?
Да.
Прощение, если оно вообще важно человеку, не означает продолжение отношений.
Можно перестать жить в постоянной злости.
Понимать историю другого.
Верить, что он способен измениться.
И всё равно решить:
«Я больше не хочу быть его партнёром».
Можно не прощать?
Тоже да.
Нет обязательного этапа восстановления:
«Чтобы исцелиться, нужно обязательно простить абьюзера».
Некоторым людям идея прощения важна.
Другим нет.
Психологическая задача — не соответствовать правильной морали, а восстановить собственную жизнь и безопасность.
Может ли абьюзер быть хорошим человеком?
Это философский вопрос, который часто мало помогает.
Человек может иметь много хороших качеств и совершать серьёзно разрушительные действия.
Если партнёр прекрасно относится к друзьям и животным, это не отменяет того, что происходит дома.
И наоборот, признание насилия не требует превратить человека в абсолютное чудовище.
Можно оценивать поведение без окончательного морального приговора всей личности.
Почему иногда хочется найти диагноз абьюзеру
Потому что диагноз обещает объяснение.
«Он нарцисс».
«У неё пограничное расстройство».
«Он социопат».
Теперь происходящее кажется понятнее.
Но для решения вопроса о безопасности диагноз чаще всего не нужен.
Можно не знать, почему человек применяет насилие, и всё равно признать:
«Так со мной обращаться нельзя».
Почему нельзя диагностировать нарциссизм по абьюзу
Нарциссическое расстройство личности имеет определённые диагностические критерии.
Не каждый человек, который контролирует партнёра, имеет этот диагноз.
И не каждый человек с нарциссическим расстройством применяет партнёрское насилие.
То же касается большинства других психиатрических диагнозов.
Стоит ли ждать, пока абьюзер изменится
Это индивидуальное решение.
Но ожидание не должно подменять оценку безопасности.
Особенно если:
насилие усиливается;
появляются угрозы убийством или самоубийством;
человек душил партнёра;
использует оружие;
преследует;
угрожает детям;
контролирует выход из дома;
реакция на попытку расстаться становится опаснее.
В такой ситуации вопрос уже не:
«Достаточно ли он мотивирован для терапии?»
а:
«Как максимально безопасно организовать следующие действия?»
Почему расставание иногда увеличивает риск
Если насилие связано с контролем, потеря отношений одновременно означает потерю контроля.
Поэтому момент расставания для некоторых пострадавших может быть особенно опасным.
Это одна из причин, почему совет:
«Просто собери вещи и уйди сегодня»
не всегда безопасен.
При серьёзном риске лучше составлять safety plan совместно со специализированной службой помощи при домашнем насилии.
Не нужно сообщать абьюзеру, что вы изучаете абьюз
Если человек потенциально опасен, не обязательно предъявлять ему психологический анализ:
«Я поняла, что ты coercive controller».
Иногда это может вызвать эскалацию.
Безопасность важнее правильного психологического термина.
Как понять, безопасно ли мне сейчас
Полезно оценить конкретные факты.
Я боюсь партнёра?
Он когда-либо угрожал мне?
Перекрывал выход?
Применял физическую силу?
Преследовал?
Контролирует деньги?
Угрожал детям или животным?
Есть ли у него доступ к оружию?
Что происходит, когда я говорю о расставании?
Если ответы вызывают серьёзную тревогу, профессиональная оценка риска полезнее теста «любит ли он меня».
Как выглядит безопасность после реального изменения
Не только:
«Он больше меня не бьёт».
Но и:
я могу спокойно говорить «нет»;
не боюсь реакции;
могу иметь друзей;
могу распоряжаться собственными деньгами;
могу уйти из комнаты;
не обязана показывать телефон;
могу не хотеть секса;
могу критиковать его поведение;
не должна постоянно регулировать его настроение.
Безопасные отношения предполагают не только отсутствие удара, но и сохранение автономии.
Может ли любовь быть причиной измениться?
Она может быть одним из мотивов.
Но устойчивое изменение требует больше.
Любовь может заставить человека впервые увидеть последствия.
Страх потерять семью — обратиться за помощью.
Но дальше нужны:
ответственность;
работа;
терпимость к неприятным эмоциям;
изменение убеждений;
уважение автономии другого.
Любовь может открыть дверь.
Пройти через неё человек должен сам.
Может ли человек любить и всё равно быть опасным?
Да.
Это, пожалуй, наиболее точный ответ на главный вопрос статьи.
Субъективное чувство другого не является инструментом оценки риска.
Пилот, который любит пассажиров, всё равно опасен, если регулярно летает пьяным.
Похожим образом партнёр может испытывать сильные чувства и при этом оставаться небезопасным.
Намного важнее наблюдаемое поведение.
Что делать, если я всё ещё люблю человека, который меня обижает
Не требовать от себя немедленно перестать любить.
Эмоция не выключается аргументом.
Можно одновременно:
любить;
скучать;
помнить хорошее;
жалеть;
надеяться;
и понимать, что отношения небезопасны.
Любовь не обязывает оставаться.
Почему уйти можно даже тогда, когда любовь есть
Мы иногда представляем расставание как доказательство отсутствия чувств.
Но люди заканчивают отношения и по другим причинам.
Потому что нет доверия.
Потому что небезопасно.
Потому что границы несовместимы.
Потому что разрушение стало слишком большим.
Можно любить человека и решить больше с ним не жить.
Что делать, если я хочу дождаться изменений
Полезно перейти от обещаний к наблюдаемым критериям.
Что именно должно измениться?
На какой срок?
Какая профессиональная помощь необходима?
Какие границы остаются неприкосновенными?
Что вы будете делать, если насилие повторится?
Кто знает о ситуации?
Есть ли финансовая и социальная возможность уйти при необходимости?
И главное — безопасно ли вообще находиться рядом в период проверки?
Можно ли определить шанс изменения заранее?
Точно — нет.
Можно видеть более благоприятные и неблагоприятные признаки.
Более обнадёживают:
полное признание ответственности;
добровольная длительная работа;
отказ от контроля;
уважение границ;
готовность принять расставание;
устойчивое поведение.
Тревожат:
обвинение партнёра;
минимизация;
требование быстро простить;
угрозы;
преследование;
отказ от помощи;
изменение только под непосредственной угрозой ухода;
возвращение контроля в другой форме.
Почему даже хорошие признаки не дают гарантии
Потому что человек сложен и будущего никто не знает.
Терапия работает с вероятностями, а не с обещанием:
«Этот человек никогда больше не причинит вред».
Поэтому пострадавший имеет право принимать более осторожное решение даже тогда, когда партнёр вроде бы делает всё правильно.
Нужно ли верить в способность абьюзера измениться?
Не обязательно.
Для собственного восстановления человеку не нужно решить философский вопрос:
«Может ли он когда-нибудь стать другим?»
Можно оставить его открытым.
«Может быть, сможет. Я всё равно выбираю жить отдельно».
Это вполне последовательная позиция.
Главное: любит ли абьюзер и может ли он измениться
Человек, совершающий насилие, может испытывать настоящую привязанность, нежность, сексуальное влечение, зависимость и страх потерять партнёра.
Он может искренне называть свои чувства любовью.
Психология не может объективно измерить истинность его любви.
Но для безопасности отношений этот вопрос вторичен.
Любовь не делает психологическое, физическое или сексуальное насилие менее реальным.
Ревность тоже не является доказательством глубины чувства.
Исследования партнёрского насилия связывают ревность, контроль, дисбаланс власти и некоторые другие особенности отношений с более высоким риском IPV.
Человек действительно может сожалеть после эпизода.
Плакать.
Извиняться.
Бояться расставания.
И всё равно повторять насилие.
Поэтому раскаяние необходимо отличать от изменения.
Изменение возможно.
Специализированные программы для людей, совершающих партнёрское насилие, существуют, а некоторые исследования показывают положительные результаты.
Но современный обзор 41 систематического обзора показывает неоднородность эффективности и ограничения доказательной базы. Нет вмешательства, после которого можно гарантировать, что конкретный человек больше никогда не применит насилие.
Более убедительные признаки изменения появляются не в эмоциональной речи после эпизода, а в повседневной жизни.
Человек полностью признаёт собственное поведение.
Перестаёт говорить:
«Ты меня довела».
Не минимизирует произошедшее.
Не считает ревность правом на контроль.
Сам получает профессиональную помощь.
Уважает границы.
Не требует немедленного прощения.
Принимает последствия.
И, пожалуй, самое важное:
признаёт право партнёра уйти даже после того, как сам изменился.
Никто не обязан оставаться рядом, чтобы проверить, насколько устойчивой окажется чужая терапия.
Любовь пострадавшего тоже не является лечением.
Нельзя достаточно хорошо себя вести, достаточно правильно разговаривать или достаточно сильно любить, чтобы другой человек автоматически перестал применять насилие.
Его изменение остаётся его ответственностью.
Поэтому вместо вопроса:
«Любит ли он меня?»
иногда полезнее задать три других:
«Безопасно ли мне рядом с ним?»
«Свободна ли я быть отдельным человеком?»
«Что реально изменилось в его поведении, а не только в словах?»
Ответы на эти вопросы обычно говорят об отношениях намного больше.
